Биография:

Беседовала Василиса СОЛОВЬЕВА (N1 от 23. 01. 2001) Сергей Воронцов – музыкант и художник из Москвы, уже двенадцать лет живущий в Берлине. Еще в середине 80-х он пользовался репутацией одного из лучших рок-гитаристов Москвы, играл в экспериментальных группах «Колдунчики» и «Среднерусская Возвышенность». Сейчас в Берлине у него русско-немецкий коллектив Unterwaser (жена Сергея Ирина Дубровская – художница и музыкант, играет, поет и сочиняет песни в «Унтервассере», а в конце прошлого года в московской галерее Марата Гельмана прошла ее выставка). Группа записала несколько альбомов. Последние – «Дорожный дзен» и «Гидроуголь», и музыкальные критики, например, Артемий Троицкий, расценивают «Унтервассер» как интереснейшее явление в современной европейской музыке. Не менее самобытно и изобразительное творчество Воронцова. Но искусство кормит не всегда. На жизнь и творчество Сергею нередко приходится зарабатывать перевозкой грузов. ICH BIN EIN BERLINER – Как ты попал в Берлин? – В Берлине я впервые оказался в 88-м году. Тогда там организовали первый в Германии большой совместный немецко-советский художественный проект под названием «ИСKUNSTВО». В Западный Берлин вывезли нескольких московских художников, меня в том числе. Для большинства из нас это была вообще первая поездка за границу – и сразу в такой странный город, каким был тогда Западный Берлин. Мы жили и работали в здании бывшего кайзеровского вокзала Bahnhof Westend, переделанном под культурный центр, а потом сделали выставку вместе с берлинскими художниками. Это было время перестройки, моды на все, что появлялось из СССРѕ Время иллюзий. У меня начался роман с одной из немецких художниц, с Лизой Шмитц. Сперва я ездил туда-обратно, пока не получил стипендию в Kunstlerhaus Bethanien, это такая культурная организация в здании бывшего госпиталя, где дают гранты иностранным художникам. Жилье, мастерскую, кое-какие деньги на жизнь. И, конечно, это случай познакомиться с самыми разными художниками: в «Бетании» работают и немцы, и множество иностранцев. Несколько раз я туда отправлял заявки, и на третий раз они мне дали стипендию на полгода. Там я получил официальный документ, Aufenhalterlaubnis, вид на жительство. В буквальном смысле – это «разрешение на нахождение в стране» и право работать. – Но сейчас ты в Германии провел уже больше десяти лет. То есть уже можешь получить немецкое гражданство? – Могуѕ Но я считаю, что просто там работаю. – А какой у тебя статус сейчас? – Профессиональный. Статус художника. Благодаря этому, мне каждые два года продлевают вид на жительство. Я иду в полицию с документами, подтверждающими, что я занимаюсь профессиональной деятельностью, то есть участвую в выставках, во всяких художественных проектах, и там мне ставят новый штамп. А насчет немецкого гражданства? Я не могу вот так принять решение и отказаться от российского гражданства – немецкие законы не позволяют иметь два гражданства. Я до сих пор не могу считать себя немцем. Я просто живу и работаю в Германии. Возможно, я в какой-то степени берлинец. Ich bin ein Berliner, как заявил во время берлинского кризиса 1963 года Джон Кеннедиѕ – А Ира, твоя жена, получила право на жительство в Германии благодаря тебе? – Вовсе нет! Мы познакомились в Берлине, она уже там жила. – Твой сын Петр будет немцем или русским? – Ему только шесть лет, так что время подумать у него есть. А вот сын Иры от первого брака Иван, ему шестнадцать, уже скоро должен будет решать, что ему делать. Он сейчас серьезно задумался. – Ваня остался русским? – Вполне. Во-первых, дома мы, естественно, говорим только по-русски. А потом, к счастью, в отличие от многих молодых людей, он много читает и очень любит русскую литературу. Да и Петя обожает русские детские книжки и пластинки. Сейчас вот поеду закупать ему новую порцию.

БЕРЛИН – ЭТО НЕ ГЕРМАНИЯ – В школе и в детском саду к детям нет отношения как к людям второго сорта, как к чужакам? – По-моему, нет. Они очень коммуникабельные ребята. Конечно, им иногда дают понять, что они иностранцы, это неизбежно. Но Ваня учится в очень демократическом заведении, в музыкальной гимназии имени Джона Леннона, и все нормально. Кроме прочего – мы живем в специальном районе, Пренцлауерберг. Это – бывший Восточный Берлин, совсем в центре, рядышком с Александерплац. До недавнего времени это был очень молодежный и дешевый район. Теперь он становится все более модным. Всякие шишки туда зачастили. Недавно вот Клинтон со Шредером приезжали ужинать в одно из угловых кафе. Собралась дикая толпа зевакѕ Несколько лет назад в Пренцлауерберге была масса сквотов, где жила всякая сволота. Теперь все это вычищают, вселяются чистенькие бюргеры. Обычная история бедного молодежного района. – Ты Берлин знаешь уже больше десяти лет, застал его еще разделенным. Был одним из первых, кто пролез в пролом стены на восточную сторону. Как сейчас меняется этот город? – Ну, со стенкой такое было, на фоне общего ажиотажа. А переменыѕ Сперва была какая-то невероятная мутация. Все перемешалось. А сейчас Запад потихоньку вытесняет реликты социализма, а буржуазность вытесняет всякую альтернативу. Это происходит прямо на глазах. Какие-то островки старого, сумасшедшего Берлина еще пока остаются, но он все больше превращается в главную столицу Европы. Остался более или менее альтернативный Кройцберг, в 80-е абсолютно безумное место. А Пренцлауерберг и Митте превращаются в туристские кварталы. Я бы так сказал: Западный Берлин был сумасшедшим, но изолированным и стерильным в своем сумасшествии городом. Сейчас он становится более буржуазным, но одновременно очень разнообразным. Сюда понаехала публика отовсюду – из Франции, Испании, Бразилии, США, России, Ирландии, бог знает откуда. К примеру, ирландские строители – это фантастический народ. Когда они «керосинят» после работы в кабаках, русским или полякам с ними соревноваться трудно. Сосед у меня есть – уголовник из Испании, Альберто. Отсидел чуть ли не двенадцать лет за что—то у себя на родине, потом перекантовался в Берлин. Приторговывает травой и играет на каких-то бонгах. Или – группа «Папа Карло», панки из Барнаула: их уже человек пятнадцать, перетащили в Берлин своих девочек и другановѕ Половина – по-моему, нелегалы. Истории с нелегалами, надо сказать, не редкость. Последняя – с моим приятелем, очень хорошим музыкантом из Питера. Он приехал в Берлин по туристской визе, просрочил ее, застрял. Перед Рождеством, как обычно, полиция начала чистить город. Он случайно попался и угодил на три недели в кутузку. Провел там европейское Рождество, Новый год и Рождество православное. 11-го его засунули в самолет и отправили в Шереметьево. Но он не унывает: «фамилию поменяю и опять приеду». Берлин как будто медом намазанныйѕ Народ бывает самый экзотический, и все со всеми общаются. В некоторых районах Берлина такое впечатление к тому же, что там живут сплошь художники и музыканты. Либо те, кто себя таковыми считают. Берлин – это не Германия. Гамбург – это немецкий город. Кельн – немецкий город. Франкфурт – да. А Берлин – нет. Берлин – это Берлин. Тут приезжала одна знакомая девица из Майнца, очень богатая, очень буржуазная. Выдержала три дня и свалила обратно. Точно так же пенсионеры на старости лет из Берлина перебираются куда-нибудь в более тихие места. Вообще немецкая ментальность отличается, по-моему, какой-то расщепленностью. Немцы либо очень консервативны, либо способны на любые экстремумы. Но сейчас, конечно, все тише. Еще лет шесть в некоторых районах было похоже на фильм Mad Max или на средневековье. На улицах горели костры и машины, полицейские атаковали сквоты, вышибая бревнами двери подъездов, а на них сверху кипяток лили. А места диковатые есть до сих пор. Например, Фридрихсхафен. Там полно «фашиков» и сочувствующих, но в основном это попросту урла. Капиталистическая тупота там наложилась на гэдээровскую, получилось что—то ужасное. Насмотревшись очередного боевика, наряжаются под Брюса Уиллиса. А основное занятие – пива нажраться и кому-нибудь рожу начистить. Но так, незаметно, в потемках: полиции они боятся, та с ними не особо церемонится. Драки на улице увидеть можно редко. А настоящие фашисты – это другое. Они на самом деле опасны. Эти – сознательно подкарауливают иностранцев. Могут просто потому, что говоришь с акцентом, на тебя напасть. Я как—то шел к приятельнице, возле ее дома стоят два двухметровых кабана, ожиревшие, бритые наголо, в черной униформе, с татуировками в виде свастики на шее и на затылке. Думаю: «елы-палы, такие ведь убить легко могут, но странно – почему их самих полиция не забрала?» В Германии вообще-то в таком виде разгуливать не положено. Но на фашистов есть другие бритоголовые, «автономы». Эти придерживаются левых убеждений, хотя что у них в голове, непонятно: они могут по дороге и какую-нибудь турецкую лавчонку разгромить. Так вот, «автономы» толпами дерутся с фашистами, а полиция их старается разогнать в разные стороны. Вообще немцев понять иногда трудно. Года два назад, до того, как я окончательно бросил пить, я совершил поступок, за который мне очень стыдно. Надрался, намалевал себе жениной губной помадой на майке свастику и поперся по улице. Народ шарахается. А на углу в кафе сидят какие-то люди вполне интеллигентного вида, такие, которым фашисты должны очень не нравиться. И тут женщина, одна из них, говорит: «Да присядь ты с нами, отдохни, пива выпей. Тебе же явно плохоѕ» Национал-демократическую партию, NDP, недавно запретили – после того, как они подожгли синагогу. Тут начался мелкий вой насчет нарушения демократии. Интересно еще вот что. Когда едешь по западу Германии, везде плакаты христианских демократов, социал-демократов, зеленых. А весь восток страны уклеен плакатами националистов, иногда бывших коммунистов. – По отношению к кому наиболее проявляется агрессия фашистов? – Конечно, евреи. Или те, кого они считают евреями. Турки. Все цветные. Югославы. Поляки. Русских тоже не жалуют, но побаиваются. Дело вот в чем: наши этнические немцы, переселенцы, для настоящих немцев – русские. А это очень крутая публика. Ребята откуда-то из Казахстана, из Сибири, урла, со своими понятиями. Фашисты их опасаются. Нормальные советские гопники, какие там бейсбольные биты или красивые кастеты. Если что – так обрезок трубы, велосипедная цепь или ножи. Они ведь многие по-немецки говорить не умеют, изъясняются в основном матом. Синие от татуировок. Конечно, таких среди русских немцев меньшинство, но они—то наиболее заметны.

ТАСКАНИЕ ГРЯЗНОГО И ТЯЖЕЛОГО – Сергей, как я понимаю, искусством и музыкой заработать получается не всегда. Зарабатываешь ты перевозкой грузов, мебели, «тасканием тяжелого и грязного»ѕ – Это для нас очень удобный способ зарабатывания денег. У меня с друзьями маленькая транспортная артель, у нас есть грузовичок. Есть постоянная клиентура – художники и музыканты. Возим инструменты и произведения. Есть случайные клиенты – в основном перевозка мебели. Мы выезжаем пару раз в неделю, этого хватает на жизнь. Иногда, когда нет водителя, помогает Ира, она умеет водить машину. А я один раз экзамен на права завалил, скоро надо сдавать снова. – В твоей «артели» в основном русские? – Да. Немцы не любят заниматься таким трудом. Но благодаря этой работе удается покрыть квартплату, заплатить за газ, за электричество, за телефон, уплатить всякие налоги и страховки – это около двух тысяч марок. Ну, и на жизнь – по ресторанам ведь мы особенно не ходим. Учти – Берлин, что касается еды и одежды, по сравнению с Москвой дешевый город. Если не есть какие-то там деликатесы, а нормальную еду, овощи, фрукты, то денег надо меньше, чем в Москве. Так что нам на семью чистыми надо где—то три, ну, три с половиной тысячи. Еще, правда, надо покупать какие-то художественные материалы и обновлять оборудование для музыки. Эта работа оставляет много времени у меня и у Иры для искусства и для музыки. А самое главное – никак не пересекается с творчеством. То есть голова остается свободной.

ПОДВОДНОЕ – Поговорим-ка о музыке. Почему твоя группа называется Unterwaser? И почему в твоем творчестве морская, подводная тема, всякие «морячки», уже давно так важна? – Ну, «морячки» – понятно. Кто же в детстве не мечтал быть моряком? А Unterwaser – это глубокое погружение. Когда я играл с «Колдунчиками», мы пытались погрузиться в пучины блюза и рок—н-ролла. И написали тогда много хорошего материала. Потом замечательным временем была работа со «Среднерусской Возвышенностью». Я привез старые пленки в Берлин, обрабатываю их на компьютере, накладываю новые треки. Сейчас у меня из «Колдунчиков» уже набрался почти полный альбом. Но Unterwaser – это еще более глубоководное погружение. – Кто играет в группе? – Моя жена Ира Дубровская – клавиши и голос. Вернер Цайн (он был одним из участников проекта «ИСKUNSTВО) – синтезатор и компьютеры, ди-джей. Юра Гуржи, он из Харькова, вел там музыкальные программы на радио, был ди-джеем, а сейчас вместе с модным в Берлине русско-немецким писателем Володей Каминером ведет русские дискотеки, очень успешные, и не только среди русской публики. Он играет на бас-гитаре и поет. Николас Бах – барабаны. Я пою и играю на гитаре. Еще нам часто помогают музыканты из России – Игорь Вдовченко, Сергей Ханукаев, Рома Бушуев и другие. Еще – Максим Мартинчик, молодой художник, он на концертах стоит за пультом, крутит ручки. И еще два художника из Питера, Дима Жуков и Денис Хомченко. Очень милые интеллигентные ребята. Они для нас делают великолепные проекции на задники, это очень важная часть наших концертов. Вообще берлинские клубы, в отличие от московских, оснащены бедно. Там нет задачи поразить публику богатством. В клубах редко имеются видеопроекторы. Их арендуют в случае если надо. А это дорого. И Дима с Денисом замечательно выходят из положения: используют наложение слайд-проекции на 16- или 8-миллиметровое кино, всячески мудрят, выходит, ей-богу, не хуже, чем с использованием всяких супертехнологий. – Где вы обычно играете, для кого? Для русских? – В русских клубах мы не играем. Они обычно стремные, там какая-то странная публика собирается. Играем в нормальных, вполне известных немецких местах, пользующихся репутацией – в Roter Salon, WABE, ACUD, Pfefferberg, Supa Molly. Иногда – на фестивалях или сборных концертах. Из русских, приезжих, играли с «Аукцыоном» и с «НОМ». Работаем иногда с замечательным таллинским музыкантом Леней Сойбельманом, помнишь его группу «Не Ждали»? Он живет в Берлине, у него новый проект, Kletka Red. Делает очень интересные вещи, синтезируя авангард с еврейской клезмерской музыкой. Недавно прошел фестиваль POTjOMKIn, где собрались русские берлинские музыканты, получилось забавно. Приходят нас слушать и русские, и немцы. У нас уже своя публика, которая ходит именно на нас. – Как бы ты определил стиль «Унтервассера»? – Мы не пытаемся делать какой-то стиль. Мы делаем песню, она является какой-то картинкой, становится чем—то самим по себе. И используем, в зависимости от ситуации, от самой песни, от текста этой песни разные элементы. Это может быть и классика, и рок, рэгги, и танцевальная музыка, и свободная импровизация, и романс. Мы не хотим делать что—то конкретное. Хочется иногда сделать звук как в 60-е, записать гитару «как в подвале», а иногда – что—то вполне современное. – Распространять свои записи вам приходится самим? У вас нет продюсеров и менеджеров, которые вами занимаются? – Да. Мы сами записываем диски, берем на концерты, что—то продаем. – Как я понимаю, деньги, заработанные на концертах и от продажи записей вкладываются опять же в музыку? – Да—да. Современная музыка – такая область, в которой, даже если ты не гонишься за новейшими технологиями, ты все равно должен время от времени обновлять инструментарий. Например, нам понадобилась компьютерная железка, которая цифровой звук преобразует в хрипловатый, жужжащий ламповый. А она денег стоит. А с другой стороны – нам повезло: недавно мы раздобыли электроорган Cremona восточногерманского производства начала 70-х. Такой звук ни один компьютер не сделает. – На чем ты сам играешь? – Все на той же старой гитаре Gibson, которую я несколько лет назад купил на блошином рынке. Ни одна современная серийная гитара не дает такого богатого звука. А делать гитару на заказ, под себя – это фантастические деньги. У меня, конечно, есть запасные гитары, но этот Gibson – любимый. – Чем вы отличаетесь от большинства немецких групп – ведь Unterwaser уже в большей степени немецкая, а не российская группа? – Большинство немцев работает в области коммерческой музыки, в тех стилях, в которых в этом году модно и удобно делать музыку. Через год что—то поменяется, их понесет туда. Мы стараемся делать свою, непохожую музыку. Я делаю то, что делаю я. То, что никто другой делать не станет и не сможет. Но поэтому, конечно, нам трудно попасть на радио и в большие звукозаписывающие компании. И я вернусь к «тасканию грязного и тяжелого». Оно оставляет много времени для работы. Пока хороший свет, я занимаюсь живописью и скульптурой, Ира тоже. Раз или два в неделю мы репетируем и записываемся. Утром или вечером сижу в студии, что—то свожу, микширую. Иногда ходим на концерты, на выставки. Время заполненно и продуктивно. – На каком языке вы поете? – А только по-русски. – Но у вас в группе два немца. Они понимают по-русски? – Совершенно нет. Но они понимают что—то свое, им нравится музыка, нравятся звуки. То же самое, я думаю, происходит с немецкими слушателями. Иначе они не ходили бы на наши концерты. Да и вообще, в современной музыке слова, как ни странно, часто оказываются не особенно важными. Конечно, для большинства тех, кто пишет музыку и тексты, слова очень важны. Но сейчас все слушают бразильскую, арабскую, испанскую, турецкую музыку. Кто знает эти языки? А музыка-то очень популярна. И я уж не говорю про модную сейчас танцевальную музыку. Там текст не важен вообще. А собираются миллионы людей. – Ты имеешь в виду пресловутый берлинский Love Parade? – Например. На него в Берлин съезжаются миллионы людей из городов и деревень всей Европы. И слушают это бумканье. И пляшут. Кстати, у Love Parade, который сейчас стал совершенно коммерческим мероприятием, теперь есть альтернатива. В Мауер-Парке, это как раз в Пренцлауерберге, возле старого гэдээровского стадиона, устраивают Fuck Parade. Там тоже толпы народа, но другого – всякие панки, национальные меньшинства, множество отличных музыкантов, все празднуют. И это намного веселее Love Parade. – А как обстоит дело с изобразительным искусством? – Постоянно работаю. Ира тоже. Иногда выставляюсь. Последняя персональная выставка у меня была два года назад, в галерее Petersen und Partner. Но все время проходят какие-то коллективные выставки. – У тебя нет постоянной галереи? – Я работаю с одним галерейщиком. Он не очень крупный, но вполне приличный. У него лежат мои работы, приходят к нему люди, иногда что—то покупают. Но прожить на искусство я, конечно, не могу. Как и большинство других художников. Таких, что живут только на продажи своих работ – очень мало. Подавляющее большинство зарабатывает чем—то другим: преподают, занимаются дизайном, выколачивают себе какие-то стипендии или гранты. Это вообще отдельная профессия. Или, как я, зарабатывают на жизнь совсем посторонними занятиями. Но вообще художественная тусовка еще менее симпатична, чем музыкальная. У музыкантов тоже, конечно, бывают неоправданные амбиции. Но в музыке все же более или менее понятно – умеешь ты играть или нет. Профессионализм слышен. А у художниковѕ Смотришь на них – каждый считает себя великим. Будто ни до него никого не было, ни после него никого не будет. Ну, сходи ты в музей, посмотри на Тициана или на Ван Гога и успокойсяѕ Займись своим делом. В искусстве я, как в музыке, стараюсь заниматься своим делом. А потом – меня от многих немецких художников все-таки отличает то, что я хорошо умею работать в материале. В Москве я несколько лет проработал в Комбинате декоративно-прикладного искусства, прошел от простого рабочего до художника-автора. И, например, мозаику класть умею хорошо. Это позволило мне недавно вместе с немецкой художницей Андреа Зундер-Пласман получить заказ в рамках программы Kunst in Bau, «Искусство на стройке». Сейчас в Восточном Берлине делается очень много для благоустройства: строятся игровые площадки, оформляются фасады домов и площади. На одной из площадей я клал мозаику. Из Москвы привез несколько плиток редкого цветного мрамора, остальные материалы нашел в Берлине – кирпич разных цветов, разноцветные камни, мрамор разных оттенков, кусочки керамики, кое—где смальту. Смальта сейчас безумно дорога, а кроме того, ее трудно найти, ее почти перестали производить. Заплатили мне за эту работу сравнительно немного, десять тысяч. Но, сама понимаешь, они на дороге не валяются. Что интересно, выяснилось, что это была первая настоящая мозаика, сделанная в Берлине за последние сорок лет. – В Москве ты выставиться бы хотел? – Конечно. И надеюсь, что в этом году получится. Кроме того, я сейчас веду переговоры, чтобы устроить в Москве концерты «Унтервассера». Два года назад мы здесь выступали, но в урезанном составе. А хочется все сделать по полной программе. Это довольно трудно: надо привезти музыкантов, разместить их, притащить сюда аппаратуру. Очень надеюсь, что получится.

БИТНИК-МИЛЛИОНЕР И ШМЕЛИ – Два года назад ты рассказывал, что строишь собственную репетиционную и звукозаписывающую студию. – Достроил! Но это вообще забавная история – как и с нашей квартирой. Несколько лет назад я случайно познакомился в одной компании с очень замечательным господином, Диго Бахом – его сын теперь у нас играет на барабанах. Жили мы тогда в квартире Иры, холодной, сырой, маленькой. Печку протопишь – через два часа опять холодрыга. Две комнаты, и одна целиком была забита Ириными и моими работамиѕ Потом снимали еще одну квартиру, на окраине, в Нейкельне. Там вокруг жили миленькие немецкие старушки. Мы старались себя вести как мышки, но они все равно без конца устраивали нам скандалы за то, что мы топаем. Так вот, этот герр Бах – старый битник и хиппи. Долгие годы болтался где—то в Австралии и на Востоке. Работал там на черных работах, строителем. А потом почему-то оказался удачливым миллионером, занялся недвижимостью. Но остался очень милым, добрым и веселым человеком. Пишет музыку, прекрасно играет, ходит на концерты. Как—то на одном из наших концертов мы ему предложили выйти на сцену, и он устроил классное шоу – начал совершенно фантастически танцевать твист. В общем, один его друг купил дом в Пренцлауерберге. Отремонтировал его, перепродал квартиры, а внизу, на первом этаже одна квартира осталась. А во внутреннем дворике была еще пристройка, бывший гараж. Совершенно разрушенная, с проваленной крышей, было непонятно, что с ней делать. Можно было снести – но это оказалось, как ни странно, дорого. Тут мы и попались под руку. Диго договорился со свои другом, тот нам за очень умеренную цену сдал квартиру и разрешил делать что угодно с пристройкой. – Какая это квартира? – Сто метров, три комнаты. В самой большой комнате у нас мастерская и склад моих и Ириных работ. Я построил стеллажи, туда все барахло – картины, рулоны, бумага – и поместилось. Там же компьютер, стол для графики, в общем, это рабочая комната. А пристройка, где теперь студия, была в жутком состоянии. Крыша обвалилась, балки все прогнили. В довершение там было огромное гнездо шмелей. Мне предложили перетравить их ядом, но я решил воспользоваться более гуманными методами. Несколько дней, одевшись в перчатки и маски, мы с приятелем раскачивали балку, на которой было гнездо. Шмели возмущались, покусали нас, впрочем, не очень сильно. В конце концов эта балка рухнула, и весь рой шмелей куда-то с гудением улетел. А потом я год эту студию строил. Строительные материалы очень дорогие, приходилось искать на стройках какие-то ненужные остатки. Но основные, несущие балки, конечно, пришлось купить. В общем, постепенно удалось все построить, сделать двойную звукоизоляцию, теперь мы можем там играть полным звуком. – Соседи не протестуют? – Теперь нет – при том, что одной стеной студия примыкает к соседнему дому. Сперва одна дама возмущалась, у нее за стеной какое-то дизайн-бюро. Но я проложил еще один слой изоляции, и она больше не жалуется. А вообще-то рядом живет молодежь, время от времени они врубают «техно» на дикую мощность, устраивают гулянки, так что шум, производимый нами, по сравнению с этим – просто тишина. – Сколько ты платишь за квартиру и студию? – Тысячу марок за квартиру и сто восемьдесят за студию. Это нормально – в студии мы можем и полноценно репетировать, и записываться. Ведь обычно цены такие: звукозаписывающая студия – это не меньше четырехсот марок в день. Репетиционная – пятнадцать-двадцать марок в час. У нас условия просто шикарные. – Студия вполне профессиональная? – Для репетиций – абсолютно. Для записи, конечно, не совсем. Современная профессиональная звукозаписывающая аппаратура безумно дорогая. Но дело в том, что она нам не особенно и нужна. Новые технологии позволяют потом обработать запись, сделанную в домашних или полудомашних условиях, и довести ее до стандарта, необходимого для радио или дистрибуции через большие звукозаписывающие компании. В некоторых случаях профессиональная студия, конечно, оказывается необходимой, но мы таких ситуаций в нашей музыке стараемся избегать. – После более чем десяти лет жизни в Берлине у тебя есть ностальгия по Москве? – Так, чтобы уж очень сильная ностальгия – нет. Иногда бывает кризис общения. Знакомых-то много, но лучшие друзья в основном – в Москве. Общаемся мы с самыми разными людьми, разных национальностей. С русскими, конечно, тоже. Но многие русские в эмиграции меняются. Превращаются в каких-то «профессиональных русских». Читают газету «Русский Берлин» и «Европу-Центр», живут своей отдельной жизнью. У них свои интриги, свои разборки. Это довольно скучно. Да и люди специальные – все эти русские зубные врачи, которых в Германии множество: дантисты из «совка» имеют право не сдавать экзамен, подтверждающий их профпригодность. Те, кто побогаче, всячески стараются показать, как они преуспели. Снимают залы в шикарных отелях вроде «Астории», устраивают там какие-то балы, приглашают лабухов, всю эту попсу из России. С ними мы, к счастью, не пересекаемся. Это разные миры. Так я и в Москве с людьми, которые Киркорова или Крутого слушают, тоже не пересекался бы. Но есть свой круг – люди, которые, оставаясь русскими, живут полноценной жизнью, видят, что творится в мире. А вернулся ли бы я насовсем в Москву? Наверно, это было бы уже трудно. В Берлине уже какая-то налаженная жизнь, а в Москве пришлось бы снова все начинать с нуля. Бываю я здесь, в Москве, не так часто, как хотелось бы. И, приезжая, иногда не очень хорошо понимаю, что происходит. В Москве ведь все меняется очень быстро. Но главное – пока можно без проблем ездить туда-обратно. Были бы время и деньги.

.

Рекомендовать исполнителя друзьям:

Топ 10 песен:

#КомпозицияВремяРейтинг
1.Играет отец на баяне 2:23
1
powered by AudioScrobbler

Отзывы о Унтервассер

  еще 1000 символов
Отзывов на этой страницы нет.
Стань первым!
Создание сайта
Copyright © 2004-2017 «Music Library»

Обращение к пользователям